1

Тема: Иногда я пишу...

В основном прозу, но бывает и стишками балуюсь.

Чёрная
   
    Черная душа, черная.
    Растворяется в темноте. Нет ее.
    Но боится, чуждается светлого.
    В полумраке ютиться комфортнее,
    На свету чернота заметнее.
   
    Жадная душа, нищая.
    Вроде мелочь в кармане звякает,
    Отчего не помочь ближнему?
    Старику, с протянутой шляпою.
    Но пройду, не подам лишнего...
   
    Жидкая душа, липкая.
    Обрамленная в двадцать граней,
    Льется струйкой, прогорклой ниткою.
    Разбиваясь о дно стакана
    Долгожданными миллилитрами.
   
    Слабая душа, бедная.
    Жалко ей себя, страшно ей.
    Даже Дьяволу непотребная,
    Недостойная Адских огней
    Недостойная и спасения.
   
    Серая душа, серая.
    Место ей на земле.

Белая
   
    Оказалось, темнота, ты белая.
    По карманам пряталась, да по щелям,
    Между томиков Булгакова, Пелевина,
    В банке с мелочью, под носом у меня.
   
    Я искал тебя повсюду, я сжигал тебя,
    Сына прятал, взаперти держал.
    Все равно не успокоилась, проклятая,
    Темнота, умеешь подождать.
   
    Темнота, ты убиваешь медленно,
    Тянешь, мучаешь, сжигаешь изнутри,
    Соблазняешь, прикрывая лицо веером,
    Шепчешь нежно, ласково: "Умри".
   
    От тебя не убежишь, не спрячешься,
    Манишь, словно ведьмин приворот,
    Как теперь вернуть, переиначить все
    Сын терпел, держался целый год.
   
    Только темнота сманила грезами,
    Заслонила, подменила жизнь.
    Сын ушел, сбежал за новой дозою
    Темноты, чье имя - героин.


На счастье – пьют до дна, и бьют бокалы,
Хрусталь о кафель, миллионом брызг,
Осколков, что по полу разметало…
А может, это наша жизнь?
Быть может, люди – то же, что осколки,
Обрывки друг от друга, лоскутки,
А жизнь – она дана лишь только
Чтоб свой осколочек, обрывочек найти.
Бокалов много, но осколков больше,
Все перепутались на кафельном полу,
Где много плиток: Украина, Польша,
Россия, Бангладеш, Перу…
Кому-то повезло, упали рядом
Нашлись, слились, им счастье и покой,
Другие – дребезги чужих бокалов,
Им не состыковаться меж собой.
Пытаются, но мало в этом толку,
Меж ними трещина, как пропасть пролегла,
И так приткнуться, и наоборот, и боком…
Потом притрутся, вроде жизнь пошла.
Другие – не сумеют притереться,
Обломятся, разрушив часть себя.
Покрывшись паутиной трещин,
Труднее свой осколочек искать…
Но я тебя нашел. Уже потрескан,
Уже раздавлен чьим-то каблуком,
Запнут так далеко, что не известно,
Когда с тобой останемся вдвоем…
Чтобы обнять друг друга, чтобы слиться,
Чтоб наш бокал стал чуточку целей,
Ты – та единственная, чтобы мне влюбиться,
Ты – самая родная на земле.
Ты – мой осколочек, обрывочек, родная,
Люблю тебя. Всегда любил, и ждал,
Теперь – нашел, теперь я понимаю,
Что я искал тебя, всю жизнь искал…



Пусть по полю последней битвы
Ты прошла, как мороз по коже,
Пусть забыты слова молитвы,
Пусть упала, и встать не можешь.
Я с тобой. Ты в меня поверишь?
Нет, конечно, о чем мечтаю?
Нежный ангел, со взглядом зверя.
Словно птица, что не летает.
Ты себя представляешь кошкой.
Диким зверем, голодным зверем.
Я тебя приручил. Немножко…
Я поверил в тебя, поверил.
Я тебя приручил, родная,
Нет, не плачь. Впрочем, можешь плакать…
Ты ручная. Да, ты ручная.
Но не кошка ты, а граната.

Поделиться

2

Re: Иногда я пишу...

Выложу, пожалуй, рассказик ab


Тихий омут

Мир несется вспять.  Столбы, деревья, и снова столбы мелькают за окном, и сердце, кажется, стучит в унисон с колесами. Только небо неподвижно, знакомое до боли небо – будто провисший, подгнивший мешок, из которого сыплется труха.
Сердце забилось чаще. Или поезд сбавляет ход? Брошенные, так и не сжатые поля сменились аляповатыми дачами, потом – обветшалыми, покосившимися домами пригорода. Наконец, уже совсем медленно, мимо поплыли однообразные короба девятиэтажек.
Перебросив через плечо единственную сумку, двинул в тамбур. Немногочисленные пассажиры выстроились в проходе в очередь, и, словно домино, синхронно качнулись, когда мир за окнами остановился.
Что я тут делаю? Сырой, потрескавшийся перрон да угрюмое небо, разлинованное проводами, будто какой-то умник начертил на мятой упаковочной бумаге нотный стан. Еще вокзал, поделенный строительными лесами надвое – левая половина как с иголочки,  праздничная, ярко зеленая. Тогда как правая – бежевая, выгоревшая на солнце. Из-за облупившейся тут и там штукатурки выглядывает кирпич, выдавая преклонный возраст здания.
Стоило ли удивляться, что на запертых стеклянных дверях  красовалась табличка:
«Здание вокзала закрыто на ремонт»
Похоже, давно закрыто. Настолько давно, что я единственный этого не знал – перрон почти пуст уже, бабушка, едва переставляющая ноги, да кавказец, что пытается тащить одновременно  четыре баула, и те вот-вот за углом скроются.
За вокзалом, как водится, стоянка, оккупированная таксистами. Недолго думая, я спросил у водилы  желтой, как цыпленок, Волги:
- Шеф, до гостиницы сколько?
- Тебя до какой? За реку, или к Чертям? – Оживился водитель, и, видя мое замешательство, добавил:  - У Чертей лучше. За рекой отопление все еще не включили, задубеешь.
- Ну, едем ко всем Чертям. - Попытался пошутить я, хотя у водителя это ни намека на улыбку не вызвало.
- Первый раз у нас, что ли? – Вновь подал голос таксист, свернув куда-то в проулок, - Да не бойся так, а то мудрено ли… это мы, местные привыкли – черти и черти. Просто там забегаловка одна… а, вон, смотри. Приехали уже почти.
Мимо проплыла вывеска «Тихий омут», но что было за ней, рассмотреть так и не успел. Взвизгнув шинами, Волга развернулась и замерла на противоположной стороне улицы, как раз напротив гостиницы.
- Ну вот, доехали – улыбнулся водитель. – И никаких чертей. Ладно, отдыхай, а то вид у тебя помятый, будто грешил вчера.
Рассчитавшись, я двинул в гостиницу. Грешил… как же… хотя, видок, наверное, у меня тот еще – который день уж не сплю. Но бодрствовать больше не могу, ноги едва держат, а ложиться – страшно.


Меньше всего ожидал на вахте цыганку увидеть. Ну никак она не вписывается в строгий, гостиничный интерьер. Юбка цветастая, смуглое лицо, да огромные серьги, выглядывающие из-под черных как смоль волос. Одно дело, когда такая предлагает погадать перед входом, и совсем другое, когда в вестибюле, за стойкой, да еще и спрашивает:
- Вам номер?
Ничего не ответил, растерялся. Первой мыслью было рвануть за реку, но обернувшись, увидел, что таксиста и след простыл.
- Вижу, ночлег нужен, - продолжала цыганка, - издалека дорога привела, душа у тебя неспокойная, а угомониться только здесь сможет. На недельку тебя устрою, больше не потребуется, а меньше не управишься.
И что они все пристали ко мне? Гадалки, экстрасенсы, ни один шарлатан мимо не пропустит. И все, как один, твердят, что душа неспокойная. И сам знаю. Вижу, каждый раз к зеркалу подходя – круги эти под глазами, щеки осунувшиеся. Так что большого ума не нужно, чтобы сказать – душа не спокойна. Правда, как-то слепой старик, просивший подле церкви милостыню, велел в этот город съездить. Я и забыл уже, но потом юродивая прямо на работу пришла, и снова я услышал, что нужно сюда приехать. А еще она сказала, что иначе спать спокойно не смогу.
Спать… Каждый раз глаза закрывать все страшнее, а просыпаться все труднее, откуда ей было знать? И городок этот, что на картах то отметить забывают… Не знаю, что  искать, но если есть хоть малейшая вероятность, что здесь что-то изменится, стоит попытать счастье.
Я протянул цыганке паспорт, и та принялась вписывать что-то в журнал. Сосредоточенно, каждую буковку на старинный манер выводила, но, вдруг, ручка дрогнула, вывалилась из ее застывших пальцев, и покатилась по столу.
Цыганка пятилась, уставившись на меня, словно на привидение. Нащупала дверь за спиной, не сводя взгляда – будто укушу ее, едва отвернется, и снова замерла. Так и смотрели – я на нее, ничего не понимая, она на меня, готовая убить. Цыганка сдалась первой, перекрестила, пробормотав: «Чур меня», - и скрылась за дверью.
Уже выходя, я услышал:
- Подождите!
За стойкой стояла приятная девушка в гостиничной униформе.
- Простите Илону Рамировну, она… - девушка споткнулась, - она ясновидящая, но такого никогда раньше не было, честное слово. Позвольте я вам номер оформлю…
- Оформите?! – вскипел я, - Вы что, всерьез решили, что я после произошедшего задержусь тут?
- Ну пожалуйста… - девушка мило улыбнулась, - Илона Рамировна у нас не работает даже, это я попросила ее на вахте посидеть минутку…
- И что с того?! – Рявкнул я, чувствуя уже, что эта заискивающая улыбка сделает-таки свое дело.
- Понимаете, - смутилась девушка, - если начальство узнает о произошедшем, мне попадет…
- Ладно, не узнает ничего твое начальство.
Я протянул девушке паспорт, чувствуя, что поддаюсь чарам. А она, едва взглянув в документ, вздрогнула. Хорошо хоть ручку не выронила…
- Мальчиков Эдуард Витальевич? - спросила девушка, упорно стараясь не смотреть мне в глаза.
- Да, - ответил я, - что-то случилось?
- Нет, все в порядке. - Сказала, но я не поверил.
Улыбка, ее очаровательная улыбка куда-то делась. Я заглянул в лежащий на столе паспорт – все как и прежде, но что-то же напугало их. Сначала чокнутую цыганку, теперь вот и девушку…
- Нет уж, рассказывай, - настоял я. – Что там такого, что вы меня боитесь, как черт ладана? -  И, для лучшей мотивации, добавил: – Иначе уеду в другую гостиницу.
- Просто… - Девушка густо покраснела, - не знаю даже, как и начать… Фамилия ваша…
- А что с фамилией?
- Мальчиков. Это… Они все под себя подмяли в городе, что ни начальник, то Мальчиков.
- Правда? – удивился я.
- Да, а еще… - набрала полные легкие воздуха, - а еще их Чертями называют, говорят, семь веков назад предок ихней сделку с нечистью заключил.
- Что, серьезно? 
- Говорят, - девушка увлеклась рассказом, кажется, забыла даже, что меня бояться нужно, - Говорят, бездетным тот Мальчиков был, вот и попросил сына у черта.
- Сына? И что, родил ему черт? – рассмеялся я.
- Не родил, а дал! – уточнила девушка, - да так дал, что с той поры у Мальчиковых только сыновья и родятся! Из поколения в поколение. И все на чертей похожие, курносые, да ноги кривые!
- Что, прямо все?
- Все. Даже старики не помнят, чтобы у Мальчиковых девочка была.
Я взял ключи, и двинул по коридору. Рассказ о клане Мальчиковых, конечно, занятный, но усталость давала о себе знать. Нужно поспать. Рискнуть, хотя бы, вдруг да правы шарлатаны окажутся...
Я уже открывал дверь в номер, когда нагнала девушка с вахты.
- Можно вопрос, - поинтересовалась она.
- Попробуй.
- А у вас дочка есть? – я промолчал, - а сестра?
- Нет, я единственный в семье ребенок, и своих пока не завел. – Ответил я, захлопнув перед девушкой дверь. Признаться, такое внимание порядком уже надоело.
Мягкая, уютная кровать. Гостиничное белье, наверняка, жестковато, но это такие мелочи… Возможность выспаться манила, страх вновь уснуть отталкивал. Умывшись, я включил телевизор. Кажется, это захолустье и не подозревало о существовании кабельного. Три канала – ток-шоу, временами перерастающее в драку, сопливо-ванильный сериал, да футбол – на нем и остановился, хотя болельщиком никогда не был.
Игра не клеилась – мелкие фигурки вяло бегали по зеленому полю, даже не пытаясь ударить по воротам. Трибуны – и те засыпали, что уж говорить обо мне, измученном трехсуточным бодрствованием. Глаза как-то незаметно закрылись, этот мир погас.


Это еще не дождь, и уже не туман. Мельчайшие капельки воды, кажется, вовсе не поддаются законам гравитации – парят себе, гонимые пронизывающим ветром, забиваются за шиворот. Одно слово – труха, та самая, что сыплется из гнилого мешка-неба. Как мне осточертела эта погода! Но во сне, увы, ничего не меняется. Здесь нет времени, вечная слякотная осень.
И всегда, засыпая, я оказываюсь на этом самом месте, на опавшей листве, посреди леса. Надолго ли в этот раз? В прошлый пробыл в этом мире вечной сырости с полгода, но зима так и не наступила. Совершенно один пробыл, если не считать Петьки. Где он, кстати?
- Петька! - Позвал я.
Тишина. Но вскоре меж деревьев замелькала черная молния, приближаясь, приобретавшая очертания матерого котяры. Петька с размаху прыгнул на грудь – чуть с ног не сбил. Заурчал приветственно, тычется мордой под руку, выпрашивает, чтобы его погладили.
- Скучал, бедолага… я тоже. Как ты тут, без меня? – Петька заурчал еще громче, - Ладно, идем домой, молока тебе налью.
То, что в лесу есть дом, я знал с самого начала, как и то, что кота Петькой зовут. Не знаю откуда, но знал. А вот то, что молоко свежее на крыльце каждое утро появляется – обнаружил случайно. Кто его приносит? Черт знает, а Петьке, похоже, и не интересно вовсе, главное, чтобы миска не пустела.
Дом… это, конечно, с натяжкой сказано – хижина посреди леса. Обветшалая, полуразвалившаяся и дверь ужасно скрипит, а смазать нечем. Но все же это лучше, чем ночевать на улице, под непрекращающимся моросящим дождем. Тут и кровать, и какая-никакая печка. И даже крыша над головой. Старая, правда, крыша, прохудившаяся. И каждый раз, как засыпаю, латать ее приходится.
Ступени покосившегося крылечка привычно скрипнули под ногами, рука коснулась двери. Стоп. Что-то здесь не так! Из хижины явно доносится аромат кофе. Отродясь в этом мире кофе не было! И бутылки молока для Петьки на крыльце нет, всегда была!
Так и есть – бутылка на столе, откупоренная. Рядом чашка, из-под кофе. И пятна гущи – будто два лица смотрят друг на друга. На ней ведь гадают как-то, узнать бы, что эти головы значат… Любовь? Свадьба?
Самовар на столе горячий еще, будто кто-то только что вышел, минуту назад. Попил кофе с молоком и вышел. Все перерыл, но других следов присутствия не нашел. Даже кофе. Что же получается, таинственный посетитель вскипятил самовар, попил и ушел? Вот так, прихватив кофе с собой, взял и ушел.
Я налил Петьке молока.
- Пей давай, рыбки уж тебе завтра половлю. Видимо, по-прежнему мы одни в этом сне.
Котяра брезгливо понюхал, и встряхнул усами.
- Пей-пей, не модничай!
Кот лакнул пару раз, для приличия, и, запрыгнув на кровать, свернулся клубком. Пусть отдыхает. Скучал, наверное, без меня, скитался. Если двенадцатичасовой сон в том мире – несколько месяцев в этом, так сколько же, получается, Петька жил без меня? Хотя, он давно уж должен был состариться, если бы в этом сне время двигалось.
За стеной раздался какой-то шум. Соседи, черт бы их побрал! Пока торчу здесь, в хижине, они существуют – разговаривают, скрипят дверями, моют посуду и ругаются. Пару раз даже частушки пели, но стоит выйти за порог – тишина, словно и не было никого. Наверное, и правда никого не было.
Оставив Петьку в доме, я пошел к ручью – нужно нарвать осоки, подлатать крышу. Неизвестно, сколько в этот раз придется прожить здесь, но ночью будет дождь. Ночью всегда бывает дождь, а я не хочу, чтобы с потолка капало.

Как обычно, все руки изрезал, словно трава жестяная растет, ну да ничего, заживут. Главное, вязанка осоки получилась – едва поднять могу, на всю крышу хватит. Узенькая, временами пропадающая в траве тропинка довела до хижины, из которой доносилось неистовое мурлыкание Петьки.
Зайдя в дом, сначала увидел девушку, бесцеремонно усевшуюся на моей кровати, и только потом Петьку, расположившегося на ее коленях. К нему и обратился, не зная, как реагировать на появление гостьи:
- Ох и не стыдно тебе, предатель!
Гостья, похоже, удивилась не меньше меня – даже кота гладить прекратила. Но Петька заурчал как трактор, топчется, прищурив глаза, на одном месте, прицепляя когтями лоскутное одеяло, да недовольно хвостом виляет: «Почему прекратила? Погладь, еще хочу!».
Я по-хозяйски, не разуваясь, направился прямиком к самовару – оказалось, только что вскипел.
- Здрасте… - наконец, обронила гостья.
- Где ты берешь кофе? – бесцеремонно спросил я.
Других ведь людей в этом мире нет, и не было никогда, значит кофе пила она.
- Да вот же, на полке.
Гостья достала ярко красную банку. Чем угодно готов поклясться – не было ее там, всю хижину перерыл, а кофе так и не нашел – разве могло быть такое, чтобы в этой серой, ветхой обстановке я пропустил ярко красный предмет?
- Лада. – Представилась гостья, протягивая банку с кофе.
- Эдик… Эдуард, - пробурчал я, отвернувшись к самовару.

Попивая ароматный напиток, я старался не обращать на Ладу никакого внимания, но то и дело ловил себя на мысли, что разглядываю ее.
Почти красотка – ладная фигурка, вьющиеся рыжеватые волосы струятся по плечам, носик чуть вздернут, да несколько веснушек вокруг него, от которых личико казалось совсем детским. Лада тоже бросала на меня быстрые, несмелые взгляды, тут же возвращаясь к самому важному делу на свете – гладить Петьку. Как мы теперь будем здесь, вместе?
Впрочем, допив кофе, я решил, что вреда от нее чуть меньше, чем пользы. Пусть остается, все не так скучно, да и уйдет она – не будет кофе. Это я знаю точно.
На дне чашки тот же рисунок – два лица, смотрящие друг на друга.
- На кофейной гуще гадать умеешь?
- Нет, - Лада пожала плечиками.
- Плохо.
Я опрокинул чашку, рисунок потек. Словно одно лицо двинулось навстречу другому, но потом скособочилось, контур перестал угадываться. Хорошо. Зря я про гадание спросил, наверняка бы заглянула. Из любопытства заглянула, и увидела бы их, лица эти.
Схватив удочку, стоявшую в углу, я направился к дверям.
- Петька, на рыбалку идешь? – Спросил, стоя на пороге.
Петька, превратившись в пружинку, в два скачка оказался рядом. «Так то! Это мой кот, и меня он любит больше» - подумал я с чувством, словно только что победил в маленькой войне. Но Петька, едва ступив на мокрое крыльцо, брезгливо отряхнул лапы и прогулочным шагом отправился обратно к кровати. Предатель!
Ну и ладно! Предпочел комфорт возможности  полакомиться свежей рыбкой – его выбор. Я направился вниз по ручью, там, за поворотом был омуток. Рыба везде водилась, но возле хижины так, мелочь Петьке на задний зуб, а в омуте нет-нет, да и леща вытащишь, или голавлика. Зря он, кстати, дома остался – клев отменный был. Может, оттого, что нас теперь трое?  Я и забыл почти о Ладе, только подсекать успевал, разазартился, и потому домой собрался уже затемно. Уставший, и насквозь промокший.
В хижине тепло, в покосившейся печке задорно потрескивает огонь.
- Вы вернулись? – оживилась Лада, - Сейчас…
На столе появилась сковородка с жаренными грибами. И даже хлеб. Хлеб – он как и кофе. Появился в этом мире вместе с Ладой. Пожалуй, вреда от нее гораздо меньше, чем пользы.
Воздух в хижине мгновенно пропитался грибным ароматом, и я почувствовал, что очень голоден. Вообще, в этом мире можно не есть вовсе, но сейчас я, причмокивая, уплетал грибы с хлебом, и все никак не мог наесться. Однозначно от Лады пользы больше, чем вреда.
Успел подумать, но не успел доесть. А Лада взяла, да и устроилась спать на единственной кровати. Моей. И Петька туда же – юркнул под одеяло, и засопел.
Делать нечего, прикончив грибы и выпив чашечку кофе, я растряс ворох припасенной для крыши осоки на полу, и устроился на нем.
Ночью все проклял! И Петьку, урчащего как раскаты грома, и мешающего уснуть, и чашку кофе, выпитую только что, и мешающую уснуть даже больше, чем Петька. И колючую осоку, о которую исцарапал все лицо – лучше бы на голом полу спать! И крышу, которую так и не подлатал, а теперь вот с потолка прямо на меня капает. И, конечно, Ладу. Это она сейчас мирно посапывает в моей кровати, пока я ворочаюсь.

Стоит ли удивляться, что проснувшись, чувствовал себя разбитым стариком? Спина болит от малейшего движения, приходится ходить, будто кол проглотил. Видимо, проспал таки долго – Лада успела перечистить и посолить всю рыбу. Всю, кроме той, что съел Петька – ходит вокруг нее вразвалочку, живот как барабан.
Как ни старался, чтобы Лада не заметила каково, мне после проведенной на полу ночи, она заметила.
- Ложитесь, я вам массаж сделаю, - предложила девушка, густо покраснев.
- Массаж?
- Да, чтобы спина прошла…
Спина, чтоб ее… сегодня предстоит наколоть дрова, и подлатать, наконец, крышу. Поэтому, смущаясь не меньше Лады, я согласился.
Ручки у нее теплые, мягкие, и растекается от них нежность по спине, прогоняя боль. Лица Лады не видно, жаль. Глянуть бы хоть одним глазком на нее сейчас, сосредоточенная ли, как доктор, заботливая, как жена, или нежная, как любовница… и зачем я лицом к стенке отвернулся?
- Все! - Констатировала Лада, шлепнув ладошкой по спине. И, когда я поднялся, добавила: - Спать на полу больше не пущу, так и простудиться не долго!
- Спасибо, - промямлил я, почему-то чувствуя себя виноватым.
Наверное, это чувство и заставило носиться весь день, хлопотать по хозяйству. Что угодно делать, только бы Ладе на глаза лишний раз не попасться. Я поправил крышу, отремонтировал крыльцо, наколол дров и натаскал воды из ручья, но день кончился, и пора было ложиться спать.
- Устал? – спросила Лада
- Да.
- Кушать хочешь?
- Да.
На столе появилась жареная рыба с картошкой. Рыбу я вчера наловил, а картошка откуда?
- Где ты это все берешь? – Спросил я у Лады.
- Что все? – удивилась она.
- Ну, кофе, хлеб, теперь вот картошка…
- Да вон же! – показала под кровать.
Вчера, ворочаясь на осоке, я точно видел, под кроватью пусто. А сейчас там откуда-то взялся мешок, наверняка, битком набитый картошкой. Хотя, от Лады в этом мире можно ожидать чего угодно…
Я поел, попил водички (от кофе, после вчерашнего, отказался), а дальше? Дальше мы сидели, и смотрели друг на друга. Знали, о чем нужно поговорить, но не знали, как начать. Тишину, наконец, нарушила Лада:
- Ты у стенки будешь спать, или с краю?
- Мне все равно.
- Тогда можно я у стенки?
Не дождавшись ответа, Лада подошла к кровати, подхватив легкий сарафанчик, начала было стягивать его, но замешкалась. Видимо, думает – снимать, или не снимать. Все-таки рядом будет спать незнакомый мужчина… А мужчина думает, куда же он раньше смотрел? Холодно ей, наверное, в летнем сарафанчике в мире вечной осени, нет бы хоть курточку предложил… Или хотя бы догадался отвернуться.
Лада скользнула под одеяло одетая, одна головка снаружи осталась, но и та спустя секунду спряталась за стаскиваемым сарафаном.
Пора устраиваться и мне. Потушив свет, я разделся. Прилег аккуратно на краешек кровати. В голове пульсировала единственная мысль – стоит ли забраться под одеяло, стоит ли забраться сейчас. Хотелось этого ужасно, тем более что Лада пахла теплом, летом, ромашками. Хотелось, потому и не стал. А тут еще Петька выручил – вскочил на кровать, и устроился прямо между нами.

Так и стали жить – странной, но все-таки семьей. Я, Лада, Петька – у меня никогда раньше не было семьи. Каждый день мы готовились к зиме, которая никогда не наступит – сушили запоздалые грибы и ягоды, солили рыбу, утепляли хижину. И каждый вечер, укладываясь спать, смущались, будто в первый раз.

Как-то я проснулся, а Лада пропала. И Петька, вместе с ней. Искал их у ручья,  в лесу, возле дома – кричал целый день:
- Лада!
И тишина.
- Петька!
Но черный котяра так и не появился.
Домой вернулся охрипший, и совершенно разбитый. Хотелось выпить. Пошарил по полкам – водки нет. Была бы Лада – обязательно бы нашла. Она все всегда находит, а сейчас – потерялась.
Послонявшись вволю из угла в угол, лег-таки на кровать. Какое там уснуть… просто, переждать ночь, и снова искать Ладу. Мою Ладу. Усталость давала о себе знать – наваливалась мерзкая дремота, и я всеми силами пытался отогнать ее.
За стеной послышалась возня – соседи.  Я и забыл совсем про них. Нет, не так, с тех пор, как Лада появилась, соседи исчезли. Дверь скрипнула, в комнату скользнула черная тень.
- Петька!
Я вскочил с кровати, бросился г дверям. На крылечке стояла она.
- Лада! Господи, я с ног сбился вас искать!
Прижал ее к себе, запоздало сообразив, что бедняжке, наверное, не вздохнуть. Чуть ослабил объятия, и только тогда Лада прошептала:
- Заплутали в лесу. Будто леший весь день кругами водил.
- Господи, ты дрожишь вся! И промокла до нитки! Ну-ка быстро в дом!
Я помог Ладе снять сырую одежду, напоил горячим смородиновым отваром, подбросил в печь поленьев посуше. Взял за ручку – холодная, видно, так и не согрелась.
- Ну-ка быстро под одеяло, - скомандовал я, - не хватало, чтобы разболелась.
Лада послушалась, я юркнул в кровать следом. Тоже под одеяло – согреть ее своим телом. Дрожит, бедняжка. Прижалась ко мне, обняла, носиком в грудь уткнулась, и дрожит. Как ее согреть? Говорят, слова бывают теплые, вот и я шепнул на ушко – самое горячее, то, что сказать боялся:
- Я тебя люблю…
И помогло. Прижалась еще сильнее, но дрожать перестала. Уснула, кажется. А я зарылся подбородком в ее взъерошенные волосы, и чувствую себя самым счастливым человеком на свете. Ведь никуда она не потерялась. Ведь я люблю ее.
Петька не мешает – свернулся клубком в ногах, и даже глаза участливо хвостом прикрыл. Все понимает…
Лада спит уже, не услышит, но тихонько, на самое ушко шепну еще раз:
- Я люблю тебя.
Глаза закрылись само собой, и я проснулся.


Белый потолок обжег взгляд стерильностью. После мысли «где я?» мелькала «в больнице?», и только потом дошло, что в гостинице. В том самом номере, где и уснул вчера. Вчера… с тех пор столько всего прошло. Часы на стене показывали пять вечера – вот это я проспал… Больше всего на свете хотелось задремать снова. Там, в таком родном и добром мире, с Ладой и Петькой. Едва расстался, а уже скучаю…
Я проворочался пару часов в кровати, но уснуть так и не получилось. Делать нечего, придется вставать.
Приятная девушка на вахте, видимо, уже сменилась, и сейчас за стойкой сидела женщина лет пятидесяти, более всего смахивающая на жабу. Бородавка на носу только подчеркивала родство. Разговаривать с ней я не имел ни малейшего желания, поэтому выскользнул на улицу, даже не потрудившись сдать ключи.
Погодка словно во сне – мелкая мороха, пронизывающий ветер да небо, что кажется вот-вот порвется. Только там было тихо, спокойно, а тут то и дело снуют чем-то озабоченные люди. Кто с зонтами, кто в плащах с поднятыми воротниками. Тут и там сигналят машины… Через дорогу мелькает огнями вывеска: «Бар-ресторан Тихий Омут», и перед входом проветривается кучка посетителей.
Едва проснулся, а уже устал от этой суеты. Столько людей кругом, и все чужие, а там – только Лада, но своя, понятная и родная. И Петька. Петр десятка этаких случайных прохожих стоит. Никого видеть не хочу, одному бы побыть, все взвесить.
Видимо, правы были шарлатаны, когда меня сюда посылали. Приехал в это захолустье, и появилась Лада, нутром чувствую – что-то меняется. Вот только что? Не могла юродивая поконкретнее сказать, что искать, где?
- Эй, приезжий, - окрикнул кто-то.
Обернувшись, я увидел желтую волгу, и высунувшегося из окна водилу. Того самого, что к гостинице подбрасывал.
- Ну что? Черти не съели? Вижу, не съели, и даже выспался сегодня…
Точно! Черти – Мальчиковы эти!  Если и роднит меня что-то с этим городом, так фамилия!
- Слушай, - обратился я к таксисту, - А где бы мне на них посмотреть? Ну, на чертей?
- Так вчера же тебя до самого места довез! Как оно говорится, «в тихом омуте»…
- В ресторане?
- Ну да! Они всем семейством там каждый вечер зависают. Да и забегаловка одному из братьев принадлежит. Садись, подброшу.
- Так тут идти то… Через дорогу махнуть
- Садись, говорю, бесплатно довезу. Большие люди пешком не ходят!
Волга лихо сорвалась с места, и, крутанувшись, замерла как вкопанная напротив входа в «логово чертей». Хоть таксист и обещал бесплатно подбросить, но от предложенных денег не отказался. Козырнул, едва я выбрался из машины, и скрылся за поворотом.
Миновав кампанию подвыпивших посетителей, я добрался до входа. Несмотря на ранний час, свободных столиков почти не осталось – на отсутствие клиентов Черти явно не жаловались. Приткнувшись неподалеку от входа, я взял в руки меню, но смотрел поверх него, на посетителей.
Черти угадывались сразу – действительно, вздернутые вверх носы, что пятачки, короткие и кривые ноги. Вели они себя как хозяева, но остальные, кажется, этого не замечали – отрывались вволю.
Взгляд зацепился за женщину, сидящую спиной. Короткое черное платьице, с огромным вырезом на спине, высокая прическа, на которую парикмахер наверняка не один час потратил… Но самое интересное, посетители-мужчины старательно старались на нее не смотреть, кроме Чертей, конечно. Те – наоборот, то и дело подскакивали, как сатиры к нимфе, стараясь чем-нибудь угодить, и, обращаясь, нарочито выделяли:
- …сестра…
- … доченька…
И даже чертята, подбегавшие пару раз, говорили: «Тетя».
- Что изволите заказать? – отвлек меня появившийся откуда-то официант.
- Не знаю… - Растерялся я, - хотя, кофе. Давайте кофе. Знаете, такой, в красных банках бывает, забыл название.
Услышав мой голос, женщина в черном платьице вздрогнула, обернулась. И я вздрогнул, выронив меню. На меня смотрела Лада. Наплевав на официанта, на косящихся со всех сторон чертей, я подошел к ней. Мелькнула запоздалая мысль: «А узнает ли она меня, вспомнит ли Петьку, и ночи, что мы провели на одной кровати?» Но отступать поздно. Я галантно склонился, и вполголоса, чтобы никто кроме не слышал, спросил:
- Можно вас пригласить?
Лада несмело протянула ладошку, и из динамиков полилось что-то медленное, хотя только что басило «техно».
- Я скучала, - сказала Лада, прижавшись ко мне.
- Я тоже… Хотя и прошел то всего день. Долго ты там пробыла? Без меня?
- Месяц, может чуть больше… - Пожала плечиками, - Знаешь, я плакала.
- Прости…
- Простить? За что?
- Не знаю… За то, что оставил тебя одну.
- Я знала, что ты придешь, надеялась. Давай уйдем отсюда…
- Уйдем? А что люди подумают, родственнички то твои вон как косятся, они же не знают…
- Плевать! Ничего они не сделают! Идем ко мне.
Лада схватила меня за руку и уверенно потащила через зал, через изумленные взгляды. Пробежав через кухню, мы вынырнули с черного входа. Надо же, дождик прекратился, да и ветер, кажется, поутих. Лада тащила меня дальше через улицу, чокая лакированными туфельками по лужам, по грязи. Но ей, кажется, было все равно.
- Смотри, - сказала она, внезапно остановившись.
Из-под дороги выныривал ручей. Загаженный, как и все ручьи, которым довелось протекать через город. А чуть дальше, в нескольких шагах от дороги – был омут. На заросшей какой-то тиной воде плавали бутылки, кружась в неспешном хороводе, по берегам тут и там валялся мусор, но в очертаниях пруда было что-то знакомое до боли. Всмотревшись, я понял – это здесь, на этом ручье, и в этом омуте я лавливал рыбу! А хижина, наш с Ладой дом, получается, стоял там, где сейчас «Тихий омут»!
- Идем, - Лада снова потянула за руку, скорее, пока они там не опомнились.
Мы поймали такси, и поехали по названному Ладой адресу. Деньги водитель брать наотрез отказался. Видимо, сказывается то, что моя спутница принадлежит к клану Мальчиковых. А принадлежит ли?
- Так ты Мальчикова? – спросил я.
- Мальчикова, - Лада отпустила глаза, - это плохо?
- Нет просто… Странно – подобрал я нужное слово.
- Что? У чертей и чертовки родиться не может? – Отодвинулась к самой дверце.
- Нет, я вовсе не это имел ввиду, - замялся я, не ожидая такой реакции, - просто… я тоже Мальчиков.
- Правда? – Лада не вжималась больше в дверцу, но и сесть поближе не спешила.
- Правда. Могу показать паспорт.
- Не нужно… Какая разница?
Ее ручка скользнула по груди, обняла за шею, глаза блеснули, перед тем, как закрыться, перед тем, как впиться в меня поцелуем.
Лифт не работал, пустяки. Поднимались пешком, не забывая целоваться на каждой площадке. Спроси, на каком этаже оказались – не вспомню, ничего не видел кроме ее глаз. Оплела меня руками, вцепилась, будто дерево в землю, и чувствовал – оторви сейчас – умрет, засохнет.

Ненужная больше одежда валялась где попало. Впервые, за долгое время я не боялся уснуть. Мне, самому счастливому на свете человеку, нечего больше бояться. Она так тихо и безмятежно посапывает, положив голову на мою руку… налюбовавшись, закрыл глаза. Любимая, наверное, уже ждет меня.


Трухлявое небо отпустилось, кажется, еще ниже. Когда-нибудь оно обязательно порвется. Я поднялся, стряхнул с себя прилипшую листву, и рванул к знакомому домику, уверенный, что Лада с Петькой уже там.
- Что мы натворили? – Лада сидела на кровати, обхватив руками живот.
Месяц восьмой беременности, не меньше.
- Что это? – оторопел я.
- Не знаю, я ничего не знаю!
Лада встала, по-утиному ковыляя подошла ко мне, обняла, насколько это позволял неизвестно откуда взявшийся живот. Младенец, протестуя, пнул ножкой, да так лихо, что даже я почувствовал.
- А кто знает? – спросил я, скорее у самого себя. – Петька! А ну иди сюда, негодник!
Матерый, абсолютно черный котяра, развалившийся было поперек кровати, лениво приоткрыл глаз.
- Ты ведь не так просто здесь, с нами! В этом мире ничего так просто не бывает! А ну, говори, что происходит!
- Ну что ты из себя дурачка строишь, - ответил Петька, перекатившись через спину, - Будто не знали, что от того, чем вы занимались, дети появляются?
- Так ты разговариваешь? – удивилась Лада.
- Разговариваю, и что с того? – Кот лениво сел, и смачно лизнул лапу.
- Подожди, - встрял я, - а что ж ты до этого то молчал?
- А что говорить то было?
Похоже, Петька забавляла наша обескураженность.
- Слушай, а не ты ли тот черт, с которым Мальчиков сделку заключил? – мелькнула у меня догадка.
- Не черт, а кот, вечно вы, люди, все переврете, – поправил Петька. – Не совсем обычный, признаю, но я кот.
- Какая разница? – Возмутился я, - ведь все это из-за тебя происходит, не так ли? И сны эти, и проклятье Мальчиковых…
- Так уж и проклятье, - пробормотал Петька, старательно утирая лапой мордочку, - Он, между прочим, сам меня попросил, а потом еще и подставил!
- Подставил?
- Да вы хоть о чем! – вставила ничего не понимающая Лада, но Петька, похоже, не обратил на это никакого внимания.
- Да, подставил, - продолжил он, не переставая умываться. – Выклянчил, можно сказать, сыновей, понимаешь? А я – дал, целых тринадцать. И, между прочим, поручился за него там, - показал лапой вверх, - а он обманул.
- Обманул?
- Да. Дал я ему сыновей, но с условием, чтобы все дружно жили, да вместе держались. Но один из них, твой, - показал на меня, - предок, между прочим, уехал. А я из-за него в этом мире застрял! И из-за него же у Мальчиковых одни сыновья рождаются.
- Подожди, - вставила Лада, - а как же я?
- Как же я, как же я, - передразнил Петька, - усыновили тебя, тьфу, удочерили! Специально, чтобы показывать – вот, дескать, не только парни у нас!
- Не правда, они меня любят! – возмутилась Лада.
- А я и не говорю, что не любят, - сказал кот, - как свою любят, и даже больше, не вспоминают даже, что не родная.
- Прекрати, - сказал я Петьке, видя, что Лада вот-вот расплачется. - Ты застрял – это понял, а я что тут делаю? А Лада?
- Вай, какие мы любопытные, - Петька упивался своим превосходством, - Может, подскажешь другой способ тебя в семью вернуть? Надоело, знаешь ли, в этой сырости жить!
- Подожди, а почему здесь всегда осень? – Почему-то из кучи вопросов, столпившихся в голове, вырвался именно этот.
- А потому, что ушел твой предок осенью. И все, амба, застрял ваш Петька тут на веки вечные, если, конечно, потомки того Мальчикова не надумают вернуться.
- Потомки?
- Ну, кто-то в войнах погиб, или от болезней… В общем, только ты и остался.
- Так значит, ты свободен теперь? И что же тогда мы все тут делаем? – спросила Лада.
- Вот уж не знаю, зачем вы пришли…  Ступайте.
- Спасибо тебе, Петька, я никогда… - Лада не договорила. Только что стояла рядом, но исчезла.
- Да, спасибо, - продолжил я, - спасибо за этот мир, и за компанию.
- Подожди, - проворчал Петька, - Молока мне налей.
На крыльце, как обычно, нашлась бутылка молока. Наверное, Петька мог бы и в миске себе наколдовать, но тогда для чего я буду нужен? Вылил все, без остатка, но тут пальцы словно замерзли, перестали слушаться. Бутылка выскользнула, но до пола долететь не успела. Я проснулся.
Лада лежала рядом, внимательно рассматривая меня. Повернувшись к ней, убрал прядь волос, соскользнувшую на лицо, и поцеловал в носик. Она рассмеялась, обняла, и, заглянув в глаза, спросила:
- Как сынишку назовем?

Поделиться

3

Re: Иногда я пишу...

Не знаю кто автор, но понравилось...

На что мы тратим жизнь!
На мелочные ссоры.
На глупые слова, пустые разговоры.
На суету обид, на злобу- вновь и вновь.
На что мы тратим жизнь...А надо б на любовь. Сжигаем жизнь дотла, всё на пустое что-то На нудные дела, ненужные заботы...
В угоду обществу придумываем маски...
На что мы тратим жизнь!
А надо бы на ласки.
Мы распыляем жизнь на сумрачную скуку.
На "имидж" и "престиж", ненужную науку.
На ложь и хвастовство, на дармовую службу. На что мы тратим жизнь?..
А нужно бы на дружбу.
Куда-то всё спешим, чего-то добываем. Чего-то ищем всё - а более теряем;
Всё копим - золото, тряпьё и серебро...
На что мы тратим жизнь!
А надо б на добро.
Волнуемся, кричим, по пустякам страдаем;
С серьёзностью смешной вещички выбираем. Но сколько не гадай -всё выберешь не ту.
На что мы тратим жизнь...
А надо б на мечту.
Боимся радости, боимся верить в сказки. Боимся и мечты, и нежности, и ласки;
Боимся полюбить, чтоб после не тужить...
На что мы тратим жизнь?!
А надо просто жить!

Спасибо сказали: МВБ1

Поделиться

Re: Иногда я пишу...

Страничка истории.

                                     ГОНЧИЕ  МУСАТОВА.

Одна из древнейших пород охотничьих собак - гончие. Русские гончие снискали мировую славу и стали национальным достоянием нашей страны. Первый стандарт русской гончей был принят в 1886г. После Октябрьской революции и гражданской войны породистых собак остались единицы,преобладали разнообразные помеси. Большое участие в востановлении породы принял Алексей Павлович Мусатов.    Гончие Мусатова оказали значительное влияние нга формирование породы русских гончих Ярославской,Куйбышевской,и Свердловской областей. О собаках Алексея Павловича есть сведения в книге Б.В.Дмитриева " Гончие". Упоминается о них и в книге В.В.Соловьева "Гончие собаки". Есть упоминания в первых номерах журнала "Охотничьи просторы". Известность гончие Мусатова получили в 1921 - 1928 г. прошлого века. В это время он был первым директором Великоустюгской щетинно-щеточной фабрики. В сборе материалов о нем большую помощь оказала мне ветеран труда этой фабрики Валентина Васильевна Нагих,в это время бывшая заведующей музеем этого предприятия. Много интересного рассказал ветеран труда,один итз первых членов Великоустюгского общества правильной охоты - Михаил Алексеевич Копосов. ( Не могу не написать о самом Михаиле Алексеевиче.Человек он удивительный. 1904г. рождения.Бодр. Доброжелателен. Память сохранил великолепную. Скончался Копосов в середине февраля 1995 года.) В начале 20-х годов А.П.Мусатов работал заведующим Северо-Двинской конторой Госторга.Ему была поручена обработка щетины для экспорта за границу.Обследование фабрик показало,что дело поставлено превосходно,щетина получила диплом 2-ой степени на Всероссиской Сельскохозяйственной Выставке. А.П.Мусатову правление Госторга вынесло благодарность и наградило ружьем с памятной надписью. Первого сентября 1924 г.Алексей Павлович был пазначен заведующим щетинно-щеточными фабриками в В.Устюге. С этого времени он жил в городе постоянно, но без семьи. Со слов Копосова, ему было около 45 лет. Высокого роста,широкоплечий,обладал большой физической силой. Голоса никогда не повышал.Любил поговорить с рабочими. Дела на фабрике под его руководством шли хорошо. Первый "красный директор" был требователен к качеству работы и дисциплине. Алексей Павлович пользовался в городе уважением. Он не курил,не употреблял крепких спиртных напитков. Любил устюгское пиво. Все свободное время посвящал охоте и собакам . Живя в Устюге держал шесть собак и лошадь. Для ухода за ними был нанят житель города,по имени Матвей. Матвей принимал участие в организации охоты,накануне её выезжел с собаками в выбранное место. Чеше всего охотились у д. Большой Двор. Выезжал на охоту Алексей Павлович в субботу после работы. Для этой цели имелся тарантас,сзади которого был укреплен специальный "пестерь"для битых зайцев. В охоте обычно принимали участие 2-3 собаки. Близко Копосов познакомился с Мусатовым в лесу. На выжлеца Михаила Алексеевича напали четыре гончих. Вскоре подошел Мусатов. Собак разогнали. Разговорились. В дальнейшем несколько раз охотились вместе. Вот как рассказывал Копосов о первой совместной охоте. В субботу на фабрике Алексей Павлович подошел к нему и пригласил на охоту. Окончив работу в два часа,Копосов поспешил домой. Вскоре подъехал Мусатов. К вечеру приехали в Б.Двор. Рано утром отправились на охоту. Выйдя за околицу,подняли стайку куропаток. Двух отстреляли. Незаменимый Матвей отправился готовить их к обеду. В дальнейшем охотники разошлись,договорившись к обеду выйти ва деревню. Обедать собрались довольно рано. К этому времени у Мусатова было добытло восемь зайцев,а у Копосова - три. Пообедав снова отправились в поле,в деревню вышли в сумерках. За день Алексей Павлович добывл 15 зайцев, а Михаил Алексеевич восемь. В город тприехапли поздно. Остановились у избы Копосова, Мусатов сошел с тарантаса, взял " пестерь" и вывалил своих зайцев на крыльцо. Простился и уехал. Зайчатину он не любил. Охотился - ради охоты. Я задал Михаилу Алексеевичу вопрос: " Правда ли,что гончие Мусатова были очень параты и обладали чудесными голосами?  Он ответил: " Гон шел,как в церкви служба, а гнали очень быстро". Алексей Павлович создал в городе ОБЩЕСТВО правильной охоты и был его председателем. Он организовал стрелковые соревнования. Копосов учавствовал в них один раз. Занял третье место и получил приз - отрез на штаны. Первым и вторым призами были гармонь и самовар. Однажды у Михаила Алексеевича украли выжлеца и продали одному руководящему работнику района. Копосов собаку нашёл,но её не отдали. О происшедшем он сообшил Мусатову. Руководяший работник был приглашон на собрание общества. После этого выжлеца вернули и извинились. Алексей Павлович строго соблюдал сроки охоты. В закрытое для нее время наганивал собак в районе нынешнего аэропорта. Из Устюга Мусатов переехал в г.Салтыковку под Москвой.  В.А.Попов разыскал там племянницу Мусатова. О дальнейшей судьбе Алексея Павловича я ничего не знаю. После его отьезда чистокровное собаководство постепенно заглохло на долгое время. Долг охотников - в память об А.П.Мусатове вернуть былую славу великоустюгских гончих. Охота с гончими - одно из прекраснейших занятий. О ней восторженно писали многие русские писатели и поэты. Ею увлекались люди составляющие гордость земли русской. И нельзя допустить,чтобы охота с гончими была забыта.

Поделиться

5

Re: Иногда я пишу...

Ржаное поле

Я никогда не видел моря.
«Деревня», что с меня возьмешь?
Я знаю, как, с ветрами споря,
Волной могучей ходит рожь.

Как сталью кованой блистают
В руках натруженных серпы,
И как на поле вырастают –
Налиты колосом – снопы.

Как писк младенца точит ухо –
Родиться в поле выпал срок.
И бабка, Марфа-повитуха,
Серпом отрезала пупок.

Как жернова сокрытой силой
Вращает Чёрная река.
И радость в избы приносила
Помола грубого мука.

Как мать, поднявшись до рассвета,
Кладет поклон на образа.
И печь кидает блики света
В её усталые глаза.

Как пахнет на столе в рогоже
Свежеспечённый каравай.
И шепчет дед: «Спасибо, Боже!..»,
Благодаря за урожай...

…Я вам солгал. Лишь помню поле,
Ржаное поле-хлебород.
Им жил века в любви и горе
Великий русский наш народ.

Моё. Издано.

В дупелЯ!
Спасибо сказали: всеволод, МВБ2

Поделиться

6

Re: Иногда я пишу...

Иван Сусанин

В старинном граде Костроме, на Волге,
Стоит непраздно памятник один.
С широкой бородой, в кафтане долгом
– Сусанин, патриот и гражданин.

Себя на смерть в мученьях обрекая,
Что думал ты? Мне надо знать. Скажи!
Из глубины веков туманом тая,
Мне время посылает миражи…

– Пся крев! Кто знает в Домнино дорогу?! – 
Но будто крови алая заря
Бросает на кирасы понемногу.
И мысль одна: «Спасти Государя!»

– Я… знаю. –  Конь, храпя, грызет удила.
Поляк в кривой улыбке щерит рот,
Не ведая, что ждет его могила
Средь русских топких девственных болот.

Шагал неспешно, в лапотки обутый,
О скорой смерти Господа просил…
Доколь черпать кровавых распрей Смуты
Многострадальной матушке-Руси?!

– Злодеи! Такова, видать, судьбина…
Мне на Руси и помирать легко!
Болотом будет ваша домовина*!
А тот, кто нужен вам –  уж далеко.

Глядел в лицо врагам открыто, смело.
Спасенье – смерть! И вознеслась душа,
Покинув вдрызг растерзанное тело
Под дьявольским ударом палаша…

Твой подвиг не сотрется временами!
…Мне кажется порой, что это я
Шепчу врагам кровавыми губами:
«За веру! За Отчизну! За Царя!»

* Домовина – (старорусск.) гроб

Издано.

В дупелЯ!

Поделиться

7

Re: Иногда я пишу...

На току
(отрывок)
Ох, Весна, красна девица, ох, волшебница! Разбудила, разбередила дремавшие всю зиму сердца и думы, разогнала хрустальным капельным звоном застоялую людскую кровь. Почернели от вешней воды долы и речки, затаили в талых снегах невиданную силушку. Напившись вволю водицы, взломал Чёрный Лух свои ледяные оковы, погнал шугу, вымахнул вдруг за песчаные берега под самые деревенские бани, подтопил мосты – не пройти, не проехать. Мужики с Починка, кто посмелее, одевали бродни и, получив наказ от хозяек, чего купить в автолавке, удрученно плелись в магазин в Большие Рымы – куда деваться! У тех, кто умыкнул заначку на пол-литра «беленькой», резона идти по половодью через затопленный мост было больше. Те шагали веселей, в предвкушении субботнего вечера и законных после баньки, практически «фронтовых»,  ста грамм.   
Сошло так же, как и началось –  вдруг, половодье, вернулся необузданный Лух в свои законные границы, став все той же тихой,  с чайного цвета водою, речонкой шириной в два заячьих маха.  Принарядились леса да луговины  в изумрудное. Вот и приехал я в конце апреля в деревеньку показать отцу-матери свою законную женушку – женился я. Ознакомив новых родственников и увидев родительское одобрение за свой выбор, собрал многочисленную родню на сие знаменательное событие. Отмечали широко и шумно, с песнями примерно такого содержания (бабка, покойница, любила петь такие):

Ой, сама садик я садила,
Сама буду полива-а-ааать!
Ой, сама милого любила –
Сама буду забыва-а-ааать!

А на следующий день засобирался я на тока, на глухаря. Иди на тока, пока лист на березе с копейку не будет – так говорили старые люди. Оно и верно, после этого глухара-копалуха садится на кладку, и шугать её ни в коем случае нельзя. Улетит – и пропал целый выводок.
А новости в деревне всегда шагают впереди тебя. Едва я вытащил свою видавшую виды двуствольную «тулку», чтобы подчистить, подсмазать ее после зимы да проверить заряды к будущей охоте, как соседский шкет Ванька прискакал ко мне, передал поклон от дяди Леши Круглова с просьбой зайти к нему на разговор. Что ж, надо идти, деда этого, ровесника моему отцу, я знал с малых лет, когда ещё в деревне была собственная пекарня, за рекой. Дядя Лёля возил на лошади в деревенский магазин свежеиспеченный, неповторимого запаха и вкуса хлеб. Мы с дружком моим Вовкой, давно уже покойным, постоянно бегали на пекарню, мамка Вовки тетка Таня работала пекарем. «Опять прискакали, пострелята?» - наигранно грозно вопрошал дядя Лёля, грузя хлебушек. Путь был километра два лесом, мы забирались на сани сзади фуры с хлебом, болтая ногами и грызя хрустящую, горячую ещё, ржаную горбушку…
– Здравствуйте, хозяева! Есть кто дома? – Зайдя в избу, я обнаружил, что в горнице никого.
– Есть, есть… – Послышался тихий голос, заскрипели вековые пружины, из спальни с тюлевыми занавесками вышел скрюченный человечек. Дядя Лёля… Не видел я его лет этак 10. Потрудилось время на славу, вспахало борозды на лице, скукожило некогда сильные руки, согнуло к земле мужицкую спину. Да и ноги, обутые в валенки, едва шаркали по половикам. Неизменными остались только глаза,  живые, веселые, чуть выцветшие.
Обнялись, сели. Дядя Лёля вытащил портсигар, туго набитый овальной «Астрой». Я, едва побаловавшись куревом в армии, напрочь завязал с дурной привычкой и от протянутой сигареты отказался.
– Слышал я, ты на охоту собираёсся?
– Да, сегодня вечером хочу пойти, дядя Лёля.
– Возьми меня с собой, Олёха! А я тебе ток глухариный покажу, у самой деревни! – ухватив за рукав сильными ещё пальцами, зашептал старик. – Мне одному не дойти, ноги не ходють, боюся – упаду. А с тобой дотопаем.
Я, не думая, согласился. Одному коротать ночь в лесу тошно, долгой кажется ночка-то, едва дождешься рассвета.  А тут такой напарник! Сколько можно узнать про лес, про хитрые и позабытые способы охоты, про прежние времена, в конце концов. К своим двадцати пяти годам я приобрел стойкое душевное желание знать прошлое. Какая была в ту пору деревенская жизнь? Кто мои пращуры? Собирая по крупицам, я выстраивал для себя мозаику прошедших лет.
…Бабка моя по отцу, Галина Макаровна, родилась в 1909-м и помнила даже революцию. Жила она отдельно, но практически каждый вечер приходила к нам посмотреть телевизор. Смотрела с одинаковым интересом всё подряд. Не скажу, что её уж очень впечатляла «Международная панорама» Бовина, но канал в нашей глуши транслировался один, поэтому выбора у нее не было. Бабка одинаково внимательно глядела «Волгу-Волгу» и выступление очень чернокожего посла очень дружественного нам государства под названием Кот-Дивуар из чрезвычайно дружественной Африки.
– Бабушка, а расскажи про революцию! Как всё было-то хоть? – стараясь не волновать старушку, приставал с расспросами я.
– Дак как… Ходили по деревне комбеды, с флагам, да песни всё пели, да пьяныя все…– бабка говорила медленно, с паузами. Последние годы жизни собеседниками её были только древние лики икон, с которыми она общалась по-старославянски, шепча молитвы в полумраке своей избушки без электричества.
– А что за «комбеды» такие, кто это были? – прикидывался  «чайником» я, хотя о пресловутых Комитетах Бедноты знал чуть ли не со страниц букваря. Уж очень мне хотелось выслушать мнение очевидца, немудреное и, на мой взгляд, объективное.
– Дак эти… Вся пьянь да неработь… Которыя хозяйства своего не имели, – бабка произносила всё без эмоций, как факты беспристрастного наблюдателя.
– А на что ж они тогда пили? Ты ж говоришь, что пьяные песни пели по деревне?
– Дак раскулачивали народ-от, у кого подворьё большоё да хозяйство… Вот дадут им корову али лошадь, а они продадут да  и пропивают. Пропьют – а им нову корову дают…
От неё же я узнал, что её свёкра Ивана Алексеевича, моего прадеда, тоже раскулачили пресловутые революционно настроенные «комбеды». Ведь прадед имел дом-пятистенок, лошадь, три коровы. И одиннадцать душ семью – вот такой вот «кулак»…

В дупелЯ!

Поделиться

Re: Иногда я пишу...

подскажите где можно найти ваши труды , почитать или приобрести?

На охоту сходить не в магазине отовариться))!!!!!!!!!!!!!!!

Поделиться

9

Re: Иногда я пишу...

Удачно так получилось. В полку поэтов- деревенщиков прибыло!

Поделиться

10

Re: Иногда я пишу...

Давно уже прибыло. Это просто форум о других занятиях  - об охоте. Попросили сами - выложил.
Живу 43 года, пишу книги, но впервые слышу о наличии в великом русском языке слова "деревенщик".
Хотя, у вепсов оно возможно и в ходу ab

В дупелЯ!

Поделиться